Уголь, человек и пустота.

Текст и фото: Илья Пилипенко В Новокузнецке есть свой календарь. Здесь часто измеряют время трагедиями. Так и говорят: «когда «Ульяна» рванула» или «после Распадской». В череде прошедшего названия шахт, обрамленные в траурную рамку — безусловная и объективная единица отсчета времени. Я сам помню эти бесконечные похороны, пробки на дорогах из-за траурных процессий, венки, мокрый снег на черных костюмах и обгорелых лицах после очередной аварии. Те воспоминания — четкая и почти осязаемая грань, которой заканчивается «до» и начинается «после». 000341Почти у каждой шахты есть стела с именами погибших в авариях. Возложение венков к ней – одна из обязанностей администрации. По официальной статистике в России на каждую миллионную тонну добытого угля приходится одна человеческая жизнь. Бесстрастные цифры уравнивают горы из черных камней, сверкающих на солнце, и живого человека с привычками, семьей, душой. Только цифра. Потом этих единиц (на местном шахтерском языке – нулевых, т.е. погибших и поднятых после взрыва горноспасателями) опознают по кольцам и ключам, хоронят с почестями, выделяют деньги вдовам и добавляют несколько имен на памятник. Почти обычная здесь жизнь.

01
Íåíóëåâûå
000058
Íåíóëåâûå
000206
05
Íåíóëåâûå
07
000355
Íåíóëåâûå
Íåíóëåâûå
В один из главных здешних праздников — День Шахтера — несколько женщин средних лет собираются вместе и вспоминают своих погибших мужей. Марина Михайловна Цвиль, Елена Васильевна Кокова, Ирина Еславовна Васильева не были знакомы до 24 мая 2007 года, когда после аварии они, вместе с другими родственниками шахтеров, ждали известий из шахты. Большая опустевшая квартира. Портрет в черной раме на столе. Тихий шелест газеты с фотографиями погибших, тихий рассказ о цинизме властей и исчезающей надежде на то, что все обойдется так, как обходилось в другие разы. Неотвратимость судьбы: один погиб в последний день перед отпуском, другой – в первый день после. Почти уже нет слез. По-женски не долитые рюмки без тоста. За окном музыка и поздравления со сцены. За окном начинается праздник. Проржавевший монумент «Слава Шахтерам» стоит при въезде в район города, где раньше было несколько шахт, теперь они все закрыты. У одной такой, закрытой и разрушенной, дом Кондратьевых. Сергей Андреевич, 23 года проработавший под землей, говорит: «Живу сто метров от шахты, шахты уже нет, а я – есть, и счастлив, и радуюсь». Все обычно: армия, потом работа — «и в забой отправился парень молодой» — судьба как песня. Рассказывает и о том, как вся жизнь прошла здесь и как было хорошо работать у дома, и как отмечали праздники всей улицей. На вид он старше, чем есть. Рядом жена — Ирина Юрьевна, крутит в руках яблоко и в тысячный раз слушает один и тот же рассказ. Вспоминают о прошлом спокойно и с некоторой гордостью. Сергей Андреевич говорит, что, несмотря на все, шахта снится каждую ночь, и он во сне собирается на работу, наяву остатки которой охраняет такой же, как он, бывший шахтер. Ирина вздыхает. ÍåíóëåâûåОна рассказывает, что под их домом, как и под всем частным сектором, находятся «пустоты», образованные шахтовыми выработками. Я слушаю их обрывистый рассказ и пытаюсь представить эту неведомую пустоту. Мне кажется, что тяжелый, опасный многолетний труд делает то же самое с человеком. Оставляет пустоты, которые необходимо заполнить, и каждый делает это по-своему. Здесь же друг семьи — Валерий Павлович Прокопьев. Тоже бывший шахтер, после ухода с шахты стал прихожанином «Церкви на Камне». Говорит: «У меня есть свидетельства, что Бог хранил меня, за все 13 лет работы не было ни одной аварии». Одновременно испуганный и спокойный взгляд.

Кто-то заполняет душевную пустоту воспоминаниями, кто-то верой.

Они — особая каста. Те, кто не работал под землей, не поймут до конца, почему эта профессия так меняет человека. Дело не в подведенных угольной пылью ресницах (которая уже не смывается), а в каком-то особом отношении к смерти и к жизни. Их ежедневный труд похож на войну. «Дни работы жаркие, на бои похожие» — все из той же песни. В какой еще промышленной отрасли есть своя медаль? А у шахтеров есть «Шахтерская слава» трех степеней – остатки того мира, где значимость жизни и подвига можно было измерить добытыми тоннами угля и стажем. Теперь для этого остались только денежные единицы. Может, и хорошо, что теперь труд – это просто труд. Но кроме денег, кстати, теперь небольших, нужно что-то еще. 17Эта опустошенность от потерь и возвращении на работу после них (потому что — куда еще?) и, главное, от отсутствия смысла есть у всех. И у всех есть истории, которые и не расскажешь, да и что мы можем понять, мы, всегда остающиеся на поверхности. Историй много, и они про разное, но и про одно — про веселых и грустных, целых и искалеченных, работающих или ушедших на покой, про цену труда и то, что не имеет цены – про ненулевых.

Оставить комментарий

Ваша почта не будет опубликована